На то, чтобы расстаться с неискренностью, у них уходит по крайней мере полгода. По истечении этого срока они утрачивают и притворную почтительность обращения к тем, кого считали властью. Всего через 6 месяцев они становятся естественными здоровыми детьми, которые говорят то, что думают, без смущения или грубости. Когда ребенок достаточно рано обретает свободу, ему не приходится проживать эту стадию неискренности или притворства. Именно абсолютная искренность учеников больше всего поражает посетителей Саммерхилла.
Быть искренним в жизни и по отношению к жизни — именно это является самым важным в ней. Если вы искренни, остальное придет само. Все понимают важность искренности, скажем, в актерской игре. Мы ожидаем искренности от политиков (человечество так оптимистично!), судей, учителей и врачей. И тем не менее мы воспитываем своих детей так, чтобы они не осмеливались быть искренними.
Возможно, самое большое открытие, которое мы сделали в Саммерхилле, — ребенок рождается искренним существом. Мы решили у себя в школе предоставить детей самим себе, чтобы узнать, каковы они на самом деле, — это единственно возможный способ обращения с детьми. Новаторская школа будущего должна будет двигаться именно таким путем, если захочет внести свой вклад в знание о детях и, что гораздо важнее, в счастье детей.
Цель жизни — счастье. Зло жизни — все, что ограничивает или разрушает счастье. Счастье всегда означает добро. Несчастье в своих крайних проявлениях — антисемитизм, геноцид, война.
Я понимаю и принимаю как должное, что искренность порой создает неловкие ситуации. Например, недавно трехлетняя девчушка, посмотрев на нашего бородатого посетителя, сказала: «Что-то мне не нравится твое лицо». Посетитель оказался на высоте. «А мне твое нравится», — отпарировал он, и Мэри улыбнулась.
Я не стану агитировать за предоставление свободы детям. Полчаса, проведенные со свободным ребенком, убеждают лучше, чем целая книга аргументов. Увидеть значит поверить.
Дать ребенку свободу нелегко: его нельзя учить религии, политике или классовому сознанию. Ребенок не может быть по-настоящему свободным, если слышит, как отец мечет громы и молнии в адрес каких-то политических групп, а мать кричит на служанок. Сделать так, чтобы дети не восприняли наше отношение к жизни, почти невозможно. Вероятность того, что сын мясника станет проповедовать вегетарианство, ничтожна, если, конечно, страх перед властью отца не приведет его к такой форме бунта.
Сама природа общества враждебна свободе. Общество консервативно и злобно по отношению к новым идеям, как и всякая толпа. Нелюбовь толпы к свободе воплощена в моде. Толпа требует единообразия. В городе я буду выглядеть странно, если выйду на улицу в сандалиях, в деревне меня примут за чудака, если надену цилиндр. Очень немногие осмеливаются отклоняться от правильного.
В Англии закон — закон толпы — одно время запрещал продажу сигарет по вечерам после определенного часа. Я не знаю ни одного человека, который лично одобрял бы этот закон, но все вместе мы безропотно принимаем дурацкие установления толпы.
Очень немногие люди решились бы взять на себя ответственность и повесить убийцу или приговорить преступника к смерти при жизни, которую мы называем тюремным заключением, но толпа может сохранять такие варварские обычаи, как смертная казнь или наша тюремная система, потому что у толпы нет совести. Толпа не способна думать, она может только чувствовать. Для толпы преступник — это опасность. Самый простой способ защититься от опасности — уничтожить ее или запереть. Наше обветшалое уголовное право основано главным образом на страхе, и наша репрессивная система образования тоже построена на страхе — страхе перед новым поколением. Сэр Мартин Конвей в своей прекрасной книге «Толпа на войне и в мирное время» показывает, что толпе нравятся старики. Во время войны она предпочитает старых генералов, во время мира — старых докторов. Толпа приникает к старым, потому что боится молодых.
Инстинкт самосохранения заставляет толпу видеть в новом поколении опасность появления новой толпы-соперника, т. е. такой, которая может в какой-то момент уничтожить старую. В самой маленькой толпе — семье — молодым отказывают в свободе по той же причине. Взрослые держатся за старые эмоциональные ценности. Нет никаких логических оснований для того, чтобы отец запрещал своей двадцатилетней дочери курить. Запрет имеет эмоциональные, охранительные корни. За ним лежит страх: а каков будет ее следующий шаг? Толпа — страж нравственности. Взрослый не желает предоставить молодому свободу, ибо боится, что молодой сможет совершить все то, что он, взрослый, когда-то хотел сделать. Навязывать детям взрослые представления и ценности — величайший грех против детства.
Дать свободу значит позволить ребенку жить своей собственной жизнью. Только и всего! Но убийственная привычка поучать, формировать, читать нотации и попрекать лишает нас способности осознать простоту истинной свободы.
Как ребенок реагирует на свободу? И смышленые, и не слишком сообразительные дети приобретают кое-что почти неуловимое, чего у них не было прежде. Это выражается в том, что они становятся все более искренними и доброжелательными и все менее агрессивными. Когда отсутствует давление страха и дисциплины, дети не проявляют агрессии. Лишь один раз за 39 лет я видел в Саммерхилле драку, завершившуюся разбитыми носами. А ведь у нас всегда есть какой-нибудь маленький задира, потому что, какой бы свободной ни была школа, она не в силах полностью преодолеть влияние плохой семьи. Характер, приобретенный в первые месяцы или годы жизни, способен смягчиться в условиях свободы, но он никогда не изменится на противоположный. Главный враг свободы — страх. Если мы расскажем детям о сексе, не вырастут ли они распущенными? Если мы не будем подвергать пьесы цензуре, не восторжествует ли безнравственность?